СТИХИ О КОСТРОМЕ / Тихомиров Андрей. Стихи о родной провинции
***
И вновь пришел июнь. И вновь распахнут дом.
Не нужно духоты, надежду дай укрыться,
О, вездесущий пух, о, гость из тех времён,
Где ангел на постель в вечерний час садится.
Он гость из тех краёв, где был огромный сад,
Вмещавший наш ковчег и врачевавший раны.
Где надо мной нагим (те, кто без спроса свят)
С бумажным фонарем склонялись великаны.
Будь милостив, июнь. Обдай меня грозой,
Когда, закрыв глаза, рискну остановиться,
Чтоб вновь приснился дом под крышей золотой,
О, вездесущий пух, о, праведников лица...
***
Вот и стихло вокруг. Вот и кончился бронзовый август,
В небе серп золотой показался, как знак сентября.
Остывает земля, никого во дворах не осталось,
И дворы, опустев, поднимают свои якоря...
Ах, зачем, для чего в этом мире всё так происходит:
Замедляется кровь, и слова, и мечты, и шаги?
Запах спелых плодов, капли яблок в пыли у дороги —
Краткий отдых земной на конце поднебесной дуги.
Пусть приснится и вам лучший миг промелькнувшего лета.
Звякнет ключ о кольцо, и петля заскрипит о петлю,
И пусть голос дрожит, знаю — верная эта примета —
В проливной листопад кто-то трогает двери в раю.
***
Возможно ль август повторить,
Перечитать его страницу,
Связать, как лопнувшую нить,
Поймать рукою, как синицу?
Хранитель звезд — в нём есть одна,
Как чудо, вещая способность:
Всю бездну высмотрев до дна,
Увидеть каждую подробность.
И знать, что будет наперёд,
И, не гадая, сразу прямо
Сказать, кого разлука ждёт...
Дорога повернёт у храма.
А дальше — поле и сады,
Ладони, полные полыни,
Зерно, и мёд, и все плоды,
Не обретенные доныне.
Читай иль слушай — всё одно:
Мы текстом вписаны в суглинок.
В лозе и уксус, и вино,
Начал союз и поединок.
И на ресницы благодать
Сойдет слезою в утешенье.
Нам август не переиграть
И не отсрочить на мгновенье.
Подуйте, ветры, вчетвером.
Гроза летучая так кстати!
И август катит напролом,
И листья бронзовые тратит.
***
Лето севера — лишь передышка
Между двух нескончаемых зим,
Как короткая детская книжка
На обложке с заглавием цветным.
Где счастливый исход обеспечен
Непонятным и тайным творцом,
Где царевич с царевною венчан
И пирует в дворце золотом.
И ты веришь, что всё бесконечно:
Что в лугах бесконечна река,
Что над миром волшебно и вечно,
Неизменно идут облака.
Но в страницах — душистый гербарий,
Кто собрал и хранил — тех уж нет.
Помяни всех, кто книгу читали,
И пошли тем, кто будет, привет.
***
Смотрите, что произойдёт,
Когда все скажут слово «осень»:
И вы, и я, и пешеход,
Что наши взгляды вдаль уносит.
Внимая звуку, желтый лист
Падёт к подножиям скамеек,
И воздух станет серебрист,
И сад, озябнув, оробеет.
Он вдруг поймёт, что опустел,
Теплиц разобраны палаты.
Ах, осень, это передел
Под шум вокзальный у пернатых.
Ещё вчера был август крут,
Царили яблоки и грозы.
Что нам, взыскательным, несут
Лесов и трав метаморфозы?
Поднимем вверх воротники,
Но в холод дышится свободней:
«Сентябрь». И хрустнут позвонки.
Мы все изменимся сегодня.
На малый шаг, на тихий вздох,
На долгий взгляд поверх печали.
Застигнут словом мир врасплох,
Неотвратимым, как скрижали.
***
В сени августа осень идет,
Ощущаю ее приближение
По реке, что стремится в полет
Вместе с небом, как два отражения.
По лесам, по открытым дверям,
В безвозмездные их кладовые,
Где расходятся в миг по рукам
Жёлтых листьев флажки позывные.
По оврагам, где вдруг тишина
Стала тише вдвойне и печальней,
Будит рощи гудком ото сна
Электричка на станции дальней.
По дождю, что в уставшем саду
Начал яблокам счёт бесконечный,
Где, как комнаты в ветхом дому,
Безутешно пустеют скворечни.
О, грядущая весть сентября!
Этот возраст назначен природой,
Чтобы, вас ещё крепче любя,
Надышаться теплом и свободой.
***
Осенний лес как театр после премьеры.
Листва слетает клочьями афиш,
Рябин багряных сброшены портьеры,
И ты один здесь зрителем стоишь.
И пуст партер березняка сквозного,
Высоких сосен спят колосники.
Нагой земли теперь видна основа:
Оврагов тайны, просек тайники.
Круг завершён, сняла природа маски,
Для нас лицо её обнажено,
Грим летний смыт, ты смотришь без опаски
На то, что дальше в жизни суждено.
За шагом шаг и вот они — подмостки,
Где все аллеи светлые прямы,
Где их схождения — судеб перекрестки,
Где пьес исход решаем только мы.
***
Таких расцветок выдумать нельзя!
Горит сентябрь. Песочными часами
Текут аллеи, в вечное скользя.
И ты летишь им вслед под облаками.
Всему виной — живые сквозняки:
В квартиру детства лестница витая.
Есть семь недель до снега и тоски,
Когда семь труб звенят, не умолкая.
И где бы ни был, всё-таки успей
До глухоты, до темноты в свой город:
Твоя земля, ты царствовал на ней,
Пока, Адам, ты был, как август, молод!
Так будь любим и яблоко не брось!
Лист на стекле как марка на конверте,
Сентябрь-ответ, но на другой вопрос:
Не почему, а для чего ты смертен?
***
В октябре каждый день как сочельник.
С клёнов падает листьев зола.
Начинается жизнь в понедельник,
А о прошлом она наврала.
Кто-то рухлядь из дома выносит:
Стол, шкафы, табуретки, сервант.
Достаётся по жребию осень,
Как особый прощальный талант.
И гуляешь по блеклому небу,
Взявши кисть, чтоб синить кислород,
Совершая желанную требу:
Этот цвет всем на свете идёт.
Если не был указан в афише,
Сам черкни своё имя углём.
Всякий голос да будет услышан,
Всякий пишущий будет спасен.
«Осень»
Осень: смесь густых туманов,
Облаков резных узор,
Разукрашенных кафтанов,
Золотых нарядов спор.
Листьев пестрое кружение,
Охра, пурпур, киноварь —
Красок буйное смешение
Замыкает календарь.
Осень — тихая свобода
Без борьбы, войны и гроз.
Это миг, когда природа
Отвечает на вопрос.
Осень — всё вдруг стало проще,
На просвет, без мишуры.
И горит светильник в рощах,
Кем-то спрятанный внутри.
«Предзимье»
Ноябрь как странник у порога:
Его проводишь до ворот,
А дальше — поле, лес, дорога,
К зиме знакомый поворот.
На тихих улицах посёлка
Уже с полудня — ни души,
Лишь только ветер да позёмка,
Как в затаёженной глуши.
Зима вот-вот на крыши ляжет,
Печным теплом придёт в дома,
И нас ко многому обяжут
Её сокровищ закрома.
***
Ноябрь — он как болезнь, как детская простуда.
Всё делось в никуда и взялось ниоткуда.
Свернулись города, как старые афиши,
Опавшая листва ещё жива и дышит.
Как будто кто-то есть в подземном царстве прелом,
Кто чертит по утрам дороги белым мелом.
Быть может это ты, моя судьба другая,
Несбывшаяся явь и жизнь непрожитая?
То стрелки, то углы — отчаянные знаки:
Надёжные пути — они всегда двояки.
На скорых поездах, на медленных паромах
До снега, до зимы, до сумерек в ладонях.
Зажмурь глаза, а там всё тот же день, в котором
Родители и я и дерево в зелёном.
«Жду снега»
Быть снегопаду — вот жизни закон,
Главная новость на птичьем гнездовье.
Весть журавлиный разнёс почтальон,
В рог протрубив над речным изголовьем.
Быть снегопаду, а значит, опять
Будут ходить по просёлкам метели,
Будет позёмка в лесную тетрадь
Письма писать до весенней капели.
Быть снегопаду. Прохожим зима
Белые простыни бросит под ноги,
В рощах больших смастерит терема,
Спрятав от нас все пути и дороги.
Быть снегопаду, и это не сон:
Утром всё станет другим, не вчерашним.
Дверь распахнув, ты шагнешь на балкон —
В царство зимы всем уютом домашним.
«Первый снег»
Расскажи обо мне понедельнику —
Жизнь начнётся как сказка — сначала.
Мы бредём по озябшему ельнику,
Где природа от красок устала.
Где охота гналась за удачею —
Рощи желтой листвой отрыдали,
Оказавшись за дверью прозрачною,
Где честнее и явней детали.
Осень долго нас золотом славила,
Но теперь только контур намечен,
И уже неподдельно и набело
Смальта жизни ложится на плечи.
Погляди, как торжественно искренни
Для зимы обнажённые дали.
Уплывают последние пристани,
Чтоб и нам за рекою отчалить.
О ноябрь — месяц правды и поиска:
То черно, то бело на просторах.
Костенеет ледовое воинство,
Только сердце не может в оковах.
***
Зима придёт как неизбежность:
Снег, ёлка, первое число.
Зиме простительна небрежность
Стучать без повода в окно.
Зиме простительны просторы,
Каких июлю не простят.
Мосты для птиц, для зверя — норы
И людям тропки наугад.
Они бегут, как наши судьбы,
Они сплетаются, растут
В пути, проложенные грудью,
Освобожденные от пут.
От наваждений, дней вчерашних,
От всех нелепиц, от того,
Что было злом. Теперь — не страшно
И в снег, как в навь, уйти должно.
Зима — блины и скоморохи:
У мастерицы нрав таков.
И сразу набело эпохи
Сшивает без черновиков.
***
Когда случается зима,
Ты видишь вечность из окна.
И жизни всей круговорот
Простым рисунком предстаёт.
Его основа — белый лист,
Шершавый, будто ветра свист.
Густым углём намечен лес,
Штрихом воздушным — свод небес.
А дальше — город, крыши, двор
И двух соседок разговор,
И чей-то мальчик сквозь века
Катает снег в снеговика...
***
Вновь с небес обессиленной речью
Говорит затяжной снегопад.
Город вышел посёлкам навстречу
И приветствует белый парад.
И снега, как слова, не охватишь.
С перекрёстка в подъезд, на чердак,
Всю неделю на улицы наши
И в окошки «метёт Пастернак».
Знаю, сказка всегда по соседству,
Замер век на краю Рождества,
Дайте Гамлетам ласку и детство,
Как частичку того естества,
Из которого сложится чудо.
Только нужно стараться успеть
До того, как стальная простуда
Сдавит горло, как чёрный медведь.
Ляжет новою ниткой пространство,
За волхвами сшивая следы.
В каждой ёлке — любви постоянство,
В каждой люстре — загадка звезды.
Все богатства, все таинства мира,
Сколько снега в ладонь намело,
И в подарок — прозрение Лира,
И Корделии слов серебро.
***
Зима на дальнем полустанке.
Во всём торжественный обряд.
Как огурцы в стеклянной банке,
В реке закрытой рыбы спят.
Любви всемирное соседство.
Прикрыв израненную твердь,
Снега опять впадают в детство,
Как старость, предвкушая смерть.
И ты кладёшь в свою котомку
Игрушки, хвою, мандарин —
Дары грядущему потомку,
С которым плотью ты един...
Зима — причастие любовью,
Где окна с ликами икон.
Здесь Рождеством и тайной Кровью
Мир зарифмован и спасен!
«Рождественское»
Как будто кончилось кино
В четверг, под вечер зимний-зимний,
И не осталось ничего —
Лишь мутный свет, мельканье линий
В пространстве блёклом за окном:
Следы комет и метеоров.
Зима ступает босиком,
За снегом скрытая от взоров
Людей, спешащих сквозь метель,
И птиц, упрятанных в деревья.
Отдай зиме свою свирель,
Чтоб завершить преображенье
Обычных сумерек в миры:
В них храм под куполом устроен,
Где льда прозрачные хоры,
Где слышал музыку Бетховен,
Где с неба кружится не снег,
А ноты лёгкие в кристаллах…
Быков мычанье, скрип телег…
Она всё пела и качала…
***
И ты шепнёшь: «Земля бела»,
А дальше – двоеточие:
Метель была, метель плыла,
По правде и воочию.
И мы воочию с тобой
Живём, а шар вращается,
И наш старинный дом с трубой
Никак не покидается.
Здесь поколения внахлёст
Живут вдоль длинной лестницы,
И на обоях Алконост
Считает дни и месяцы.
И мы с тобою влюблены,
И это всё не чудится,
А за окном несут дары
Волхвы по нашей улице.
Бродяг толкает ветер в бок.
Но не по воле случая
Их путь извилистый далёк,
Как наша жизнь текучая.
«Русский снег»
Земля бела от неба и до неба —
В морях зимы не сыщешь берегов.
Есть только снег: он альфа и омега,
В нем смысл вещей и все значения слов.
Прими его, как истину, в награду,
Как избавление ото всех грехов,
Как летописец белую бумагу
Приемлет кротко для своих трудов.
И как бы ни был ты гоним судьбою,
Куда б тебя ни бросил трудный век,
Везде, всегда пусть будет пред тобою,
Как образ Правды — чистый русский снег.
***
Каким большим и необъятным снегом
Заметена земная тишина.
Кругом метель, батыевым набегом
Русь золотая вновь покорена.
Леса в снегу, как горные отроги.
И только в сёлах дышится теплей.
Но стёрты тропы, спрятаны дороги:
Чем больше снег, тем путь к огню длинней.
Плыви, Земля, по вьюжному раздолью!
У белых рощ свой заячий уклад,
Бежать в овраг к речному изголовью
И спуск крутой в подъёме повторять.
Везде зима, ей больше нет пределов,
Она не знает меры и границ.
И гонит вьюга в скачке оголтелой
С валдайским звоном сотни колесниц.
«Февраль»
Порубежник, весны часовой,
Белых замков широкий строитель.
Это месяц, когда под рукой
Все ключи от грядущих событий.
Сказки кончились все к Рождеству,
Декорации праздников сняты,
И уже натянулись в струну
Ледохода тугие канаты.
А рассветы как грудь снегиря.
Лёд и солнце, простор и свобода
Составляют чертёж февраля —
Ограненного месяца года.
Мы все дети в ладонях зимы.
И перечить не нужно основам
На пороге священной весны,
Где в бессмертие вход заколдован.
***
А снег как чёт и нечет,
Как «быть или не быть!»,
Я в нём судьбою встречен
И временем разбит.
Зима стоит у окон
И смотрит на меня,
Всю жизнь свернувши в кокон,
Как свет на склоне дня.
Чтоб белою замазкой
Моих коснуться глаз —
«Отдай, отдай мне краски,
Верни в последний раз!».
В дворах метель закружит
Пружиной часовой
И выбросит из стужи
На край весны живой.
Опять февраль
Опять февраль дымит снегами
И сыплет щедрое пшено,
И синь небес над чердаками
Шагает в белое окно.
И слышны птичьи перезвоны,
И шум ручьёв в морозной мгле:
Движенья вечные законы
Живут в холодном феврале.
И срок весне уже назначен,
И рекам снится ледоход,
И птицы стаею бродячей
Спешат в обратный перелёт.
***
Люблю Великого поста
Простое тихое начало,
И будто детство прошуршало,
Как всплеск незримого крыла.
Дорога в сорок дней легка.
От февраля идти к апрелю
И говорить светло: «Я верю,
Что смерти нет, наверняка!»
И память детства глубока,
Из прошлых весен возвращая
Тех, кто навек с тобой прощаясь,
Сказал утешное: «Пока».
И верно, это неспроста.
Как хлеб, как кровь на дне сосуда —
Вся жизнь, и таинство, и чудо
Во дни Великого поста.
***
Успокойся, настанет весна,
Лёд на реках в плотву обратится,
Задрожит жестяная блесна,
И рыбацкое чудо свершится.
Пусть заранее ясен итог —
Про Иуду, про суд, про Пилата,
Поле, лес и овраг поперек —
Твердь земная, как тело распята.
Что попросишь, то будет, не спорь,
Невод свой дотяни до апреля —
Лазарь выйдет, как кошка, во двор,
И Фома скажет: «Братья, я верю».
Все увидят — гробница пуста,
Только свет, но огня не найдете:
Ни свечи, ни звезды Рождества,
Лишь сиянье, сиянье без плоти.
А воскресшему проще всего
Заглянуть ненароком к знакомым,
Где ты первой узнаешь его
Там, у яблонь и вишен за домом.
***
Зима уйдет без звука
В незапертую дверь,
Недолгая разлука —
И снова в счастье верь.
Всё злое — это небыль,
Снега упали ниц,
И облака на небе
Как сотни добрых лиц:
Из первородной дымки,
Как памяти прибой,
Былого фотоснимки
Плывут на город мой.
Они идут лавиной,
Чтоб отразиться вновь
В витрине магазинной,
В глазах больших домов.
Чтоб с нами, как бывало,
Сквозь воздух голубой
Дышать одним началом,
Звучать одной грозой.
И будто снова живы,
Кто победил века,
Небесные архивы —
Нетленная река.
Гляди не сожалея
На их полёт с холма.
Нет времени светлее,
Чем твой уход, зима.
«Весеннее»
Когда тонки и востроносы
На небе шустрые грачи,
Какие могут быть вопросы
О бесконечности зимы.
Ещё заснежены границы,
Мир тонет в белом молоке,
Но жизнь как новая страница
На отрывном календаре.
И в дружбе с бритвенным прибором
Наперекор всем зеркалам
Прическу строгую с пробором
Отдай рассыпчатым кудрям.
Стряхни же пепельную сонность
На блюдце с талою водой
И солнца рыжую влюблённость
Пусти в окошко на постой.
«Жене Марии и сыну Максиму»
Ты помнишь, как были на спусках легки
Осенней Тарусы витые кварталы,
И берег янтарный, и воды Оки,
Что детское счастье тогда нашептали?
Всё было для нас в эти странные дни,
И падали яблоки прямо в ладони.
Тогда над землёй шли большие дожди,
Всю скверну и скорби смывая с юдоли.
Вершилась судьба, открывались миры,
И ты, улыбаясь, смотрела на это.
Навстречу влюблённым, как божьи волхвы,
С своих постаментов сходили поэты.
И вечность встречала идущих втроём,
Но третий шагал ещё с нами незримо.
И был нам до срока пока не знаком,
И ведал лишь ангел заветное имя.
И время по следу не тронулось вспять!
Я кланяюсь сердцем чудесной Тарусе,
Где слёз больше нет, где права благодать,
Где счастье, как голубь, спустилось к Марусе!
«Жене и сыну»
Я свет, я земля, я свобода,
И гром, и лавина дождей,
И зимняя в роще дорога,
И белое сердце полей.
Я ветер, целующий крышу,
И в небе ночная звезда,
Я вижу Вас, чувствую, слышу,
Я с Вами, как слово – всегда.
Вы счастье мое до скончания
Всех дней, всех веков и времен.
И это есть высшая тайна,
И вера в бессмертный закон.
«Сыну Максиму»
Хмурый день задёрнул занавески,
Зимний город робок и неярок.
Принеси ему в ладонях детских
Апельсин оранжевый в подарок!
Чтобы иней расцветить, как ситцы,
Чтобы в искрах из метельной пыли
Поселились райские жар-птицы,
Чтобы в небе ангелы трубили...
***
Спи, человек, рождённый в этот мир.
Спи на краю всех былей и свершений,
Пока земли графитовый шарнир
Скрипит и мелет нас без сожалений.
Придя из тайны, в тайну и уйдёшь,
Но этот сон — ещё глоток покоя.
Он, как и ты, с мечтой о рае схож:
В нём вечен дом, и вечны эти двое,
Склонённые над профилем твоим
И кронами вошедшие друг в друга.
И молоко приливом голубым
Течёт сквозь смерть, как явленное чудо…
***
Я научу тебя шагам,
Таким, что можно и по снегу
Ходить по заячьим следам,
Спеша к приюту и ночлегу.
И достигать, и побеждать,
И уходить другой тропою,
Когда иссякла благодать
И ног не чует под собою.
Вот в чём вопрос, глагол и суть.
Скрипят столетья под ногами.
Снег невозможно обмануть,
Перемолчать его губами.
Прильни к оконному стеклу,
Придвинь ко лбу его пространство,
Когда молчать невмоготу,
Прими свой жребий без жеманства.
Пусть будет снег неповторим,
И город будет потрясённым.
И пусть отчизна только дым,
Ты в сад входи непокорённым.
«Анапа–Горгиппия»
И люди, что сейчас на берегу,
Они здесь тоже только часть пейзажа,
Как древний град, восставший наяву,
Где известняк и мрамор ветром сглажен.
Здесь постоянство значит — быть в гостях:
В гостях у моря и в гостях у детства —
И долго плыть в протяжных поездах,
Чтоб передать тебе его в наследство.
Теперь он твой, его я тоже взял
В тот миг с отцовской бережной ладони,
Когда, оставив позади причал,
Мы оказались на пологом склоне,
В тени аллей меж парковых оград
Отец сказал: «Смотри, перед тобою
Погибший город у земли изъят
И из Аида выведен на волю,
Так Алекстиду вызволил Геракл…
И ты, Горгиппия, живёшь меж нами,
И мы следим, как на камнях спектакль
Играет солнце зыбкими тенями».
Пусть будет так, пути иного нет,
Мир детства спаян с эллинской основой:
Эсхил, Сократ, Лисипп и Архимед
И Александр из книжек Воронковой.
И ты, мой сын, из греческих начал
Себе по сердцу выбирай любое,
Анапский берег, эллинский причал
И моря зов: они всегда с тобою.
«Памяти отца»
Когда на окнах в марте гибнет лёд,
Густеет сон и дух твой возникает,
Берёт меня подмышки, и несёт,
И на плечи свои опять сажает,
Как ласточку, на тоненький карниз.
Оттуда с высоты, где я взрослее,
Вновь виден Крым, и синий Кореиз,
И кипарис на бронзовой аллее.
И ты идёшь по кручам напролом,
Цветёт прострельник, и блестит Ай-Петри,
И мы себя считаем божеством —
Отец и сын, не знающие смерти.
Но свет тускнеет, превращаясь в звук,
Двух полусфер хронометра стального,
И сон стеклянный падает из рук,
И долгим эхом не смолкает слово.
Твоё «прощай» стучит во мне, как кровь,
И лёд трещит, как будто диск сургучный,
И март плывет вдоль волжских берегов
Тебе и счастью детскому созвучный.
«Памяти мамы»
Февраль – ему теперь черёд,
Он вслед глядит, как провожатый,
Любви моей не заберёт
Зимы нетленной снег косматый.
Я вновь учусь дышать и жить,
Как шагу учится младенец.
Здесь всё возможно повторить,
Пока я местный уроженец
Земли, которая тебя
В себе по-прежнему качает...
Рукой подушку теребя,
Твой внук беспечно засыпает.
Во всём свобода и покой.
Всё остаётся в этом мире:
В соседней спальне за стеной,
В одном дому, в одной квартире.
«Жене Марии»
Закрой глаза: всё в мире только звук.
Скажи: «Сентябрь», — и снова лист повалит.
Красна рябина, белый гриб упруг
В эпоху яблок, мёда и печали.
Ты создала из имени меня,
Я произнес тебя и твой увидел профиль,
Мы есть, поскольку наши имена —
Звенящий сплав, как музыка и строфы.
Скажи: «Живи!» — и буду жив вовек:
В словах твоих льёт дождь и зреет жёлудь.
Они шумят, как древний оберег,
И льнут к губам, как прирученный голубь.
***
В эту осень с тобой упадем,
Словно в сон с тихим домом и садом,
Чтобы вновь очутиться вдвоём
На крыльце под густым листопадом.
Это летом — вся жизнь впопыхах…
Перед нами стоят, как предания,
Роща-стражник и роща-монах
В златокудрых венцах увядания.
Сыплет красными буквами клён,
Каждый слог обрывается в вечность,
И шумит эта книга времён,
Славя грешной земли человечность.
Не спеша в эту летопись нас
Впишет осень, и с новой страницы
Жизнь начнётся. Так было не раз:
Повторенное вновь повторится.
***
Таруса, милая, нам снова напророчь
И кровь рябин, и белые разливы,
Туман и золото, что могут превозмочь
Людских судилищ тесные архивы.
Чему не быть, что сбыться не должно,
Здесь всё всегда сбывается по праву,
Всё пересмотрено и вновь сопряжено,
Осколки срощены и вставлены в оправу.
«Эволюция»
Ты прах, но волей чьих же сил
Ты можешь сам себя измерить?..
И кто твой разум научил
Не знать, но чувствовать и верить?
Зачем мартышке речи звук?
(О, человечий заповедник!)
Зачем понадобился вдруг
Природе смертный собеседник?
Ни для чего: все просто так
Себя растит и усложняет!
Случайно всё, всё кавардак —
Он сам себя не понимает!
***
Куда же нам уплыть, о чём поговорить?
А может, счастье есть осёдлость и молчанье?
Когда слова ушли, что сердце ворошить.
Зимою мир закрыт, зимою мир — изгнанье.
И я теперь — зима. Разбит бумажный шар,
И снег идет наверх, с земли идёт на небо.
Обратный ход страниц, усни, слепой гусляр,
Вернись в семь городов из тех краёв, где не был.
Вернись, не умирай: вот хлеб, вот виноград.
Душа, поклюй пшена на Пушкинской с ладони.
Зимою снег гремит: рвёт цепи снегопад,
Когда, теряя связь, с земной бежит юдоли.
И красных ягод сон – рябин и бузины.
Для странствий нет причин, уход воображаем.
Недвижна белизна, но как напряжены
Все мускулы зимы. И мы шаги считаем.
***
Когда ты не в игре, то видишь всё:
Трибун изнанку, цезарей притворство,
Ты замечаешь вдруг, как горячо
Заводит август с осенью знакомство.
Как лист шумит, беснуется толпа,
Раскрыта роща красным Колизеем.
Но вздрогнет Рим, увидев все сполна:
Как мы хрупки и как любить умеем…
***
Детство на всех одно,
А жизни бывают разные:
Кто-то играет в кино,
Кто-то бинты стирает заразные.
Кто-то спит под забором,
Кто-то зовётся вором!
Но детство на всех одно:
В вечность резное окно!
***
Однажды ты узнаешь, что сказок в мире нет.
Есть город, дом панельный, окно и табурет.
Что осень — это старость, когда упадок сил,
Когда в холодных лёгких сгорает хлорофилл:
Кричит, изнемогая, растений шар живой
И утром замолкает, как в клинике больной.
Зачем тогда красива до слёз, до слепоты
Для глаз твоих смущённых агония листвы?
Зачем раскрашен ужас, и кто устроил так,
Чтоб ты забыл и думать, что есть уход во мрак?..
Пустые разговоры, скорей всего, никто.
Есть только вечный город, и на гвозде пальто.
«Жар»
Ночью жёлтой гнались за тобой
Волки красные с Бабой-Ягой
И слеталися совы на грудь:
Не прогнать, ни шепнуть, ни вздохнуть.
И вставал на дыбы белый конь,
И ты, сжавши сухую ладонь,
Как поводья, держал простыню
И летел угольком в полынью.
И судачили вётлы вдоль рек:
«Для чего же ты был, человек?
Милый мальчик, красивый, родной,
Ты фигуркой плывешь восковой,
Не нашел и не отнял кольцо
У дракона!». Но чьё-то лицо
Всё шептало: «Борись и терпи —
Там светло и легко впереди!».
И ты слышал из мутных глубин,
Как хрустел кожурой апельсин,
И на капли распалась зима
На краю городского холма.
***
Листья клёнов, вы были такими, как я.
Вы любили дышать, всё казалось Вам вечным.
Вас для счастья взрастила из почек заря,
И короною каждый из вас был увенчан.
И дождей-великанов вы слушали речь,
И несли на ладонях небесную просинь.
Только кто же вас будет хранить и беречь?
Кочегарам отдаст вас безумная осень!
Что же вам остается? Бороться и пасть!
Как и я, до земли, как и я, на колени,
Где холодных снегов равнодушная власть
Остудит навсегда ваши зыбкие тени.
Но на ветках горя, жгите жарче углей,
Пусть со свистом гудит ваше чудное пламя:
Словно древний псалом старорусских церквей,
За всех тех, кто живет и кто верит под вами.
***
Встань на цыпочки, если невмочь —
Повзрослеют и листья, и травы.
Сколько б летней воды не толочь —
Бесполезны пустые забавы.
Подойдёт, поцелует сентябрь,
По наследству стремящийся к югу.
Лес по-прежнему стоек и храбр,
Даже если желтеет с испугу.
Не тревожь понапрасну следов,
Вкус у памяти — это приправа.
Распорядок у жизни таков,
Что всегда настоящего мало.
Полной грудью вдохни тишину —
Растворённое в воздухе благо.
Может быть, и обгонишь судьбу,
Не ускорив привычного шага.
Вот тогда и окажешься вновь,
Где трубят оловянные трубы.
И, нарушив порядок веков,
За тебя кто-то чашу пригубит.
***
Ни звука, ни слова, ни строчки.
К чему этот письменный хлам?
Поставьте последние точки:
Есть Пушкин, и есть Мандельштам.
Молчанье как веру примите,
Как тайну, как постриг в скиту,
И в сердце свое положите
Простой синевы высоту.
И облака тонкая влага,
И ветра сухая полынь —
Всё это строка и бумага
И речь дальних рек и пустынь.
В ней явлено вечности царство,
Все судьбы и все рубежи,
И яд, перешедший в лекарство,
И голос зовущий : «Пиши»…
«Творчество»
Пусть я не голос, только отголосок,
И до меня все сказаны слова —
Мы входим в жизнь, как входит дождь, без спроса,
Как явь и быль, как данность естества.
И он шумит и множит звук органа,
И клёны ливню клонятся на грудь:
Чем глубже дождь, тем кровоточней рана,
И боль уже не в силах отвернуть.
И ты пророчь, и настигай, как эхо,
И звук излей, и изгибай дугой,
И свет дроби, и множь небес прорехи,
И каплей падай тонкой и сквозной.
В сангину глин, и в уголь жирных пашен,
И в тьму оврагов, как на дно души.
Исход один, а потому не страшен,
И можно брать любые рубежи.
***
А всего-то, подумаешь, — звук.
А всего-то, подумаешь, — слово.
Только это и жизнь, и недуг,
Позвонков известковых основа.
И когда опускается дождь
Или ввысь поднимается поле,
По наитию имя даёшь,
Всем вещам быть в союзе позволив.
Отзовутся, когда назовёшь,
Как во тьме негасимая спичка.
Эта ткань неразрывная — сплошь
Драгоценных имён перекличка.
Зверь на суше и рыба в воде,
Птица в небе и лист на ладони,
Ну, а яблоко только тебе
Сад осенний спросонья уронит.
А всего-то, подумаешь, — звук.
Мир земной — клокотанье гортани,
И желанье раскинутых рук,
И единое слово меж нами.
***
«Оставьте мне немного тишины,
Воды, земли и света на закате», —
Так шепчет семя из могильной тьмы,
Чтоб стебель рос и помнил об утрате...
Что я такое? Глиняный рожок,
Свирель пастушья, где всё тот же ветер,
Что гнал по волнам разинский стружок
И дул в глазницы кроманьонским детям.
Всего лишь кость, рука моя – плавник,
Сжимает мел и первобытный уголь
И охру трёт, чтоб проявился лик,
И Бог восстал из краски этой грубой.
В цепи рождений он как я — примат,
И кровь его — вода морская с пеной.
И на младенцев матери глядят,
И плачет дягиль дудочкой блаженной.
О, жизни и времени срочность,
Не в силах судьбу обогнать,
Я пробую счастье на прочность,
Не веря в его благодать.
Не веря, что нужно так мало:
Лишь правда любви и труда,
Что хрупкие эти начала
На свете всех сплавов — руда.
Так мудрая прячется вечность,
И высшая сила основ,
И мира всего безупречность —
В неловкости детских шагов.
И здесь открывается тайна
Для каждой сметённой души,
Что Божья Звезда не случайно
Виднее и ярче в глуши.
И слова Его откровенность,
И часа последнего боль:
И каждый из нас драгоценность
И мира грядущего соль!
***
Ничего не останется, кроме
Алых ягод и снега в груди,
Февралей и весны незнакомой,
Что маячит всегда впереди.
Кроме строчек, разорванных жизнью,
Не сошьёшь... Не жалей ни о чем!
Если кровь неразумная брызнет,
Склеишь раны бумажным бинтом.
Здравствуй, Моцарт. Небесные руки
Опусти на рояли полей.
С ходу русскую песню разлуки
Через край, через боль перелей.
Пусть распутицы вздуются вены,
И душа, что витала во сне,
Отзовётся с окраин Вселенной
Молоточком по медной струне...
***
Как клубок шерстяной, убаюкай
И в газету меня заверни,
Я хочу стать частичкой уюта
В эти злые февральские дни.
В царство тёплое терпкого лука,
В овощные укрой стеллажи,
В эти шарики полные звука:
Только к уху ты их приложи.
И язык этой речи так ясен,
Как ясна после снега трава:
Труд семян и корней не напрасен,
И учёность зимы неправа.
Пусть февраль делит душу на части
И усердствует, как геометр.
Мне не страшно, когда я во власти
Песен жизни, растущих из недр.
***
Царство Божье на детской площадке,
В неказистых мирах на песке,
Где цветные пасутся лошадки
И звезду можно сжать в кулачке.
В шуме улиц — кусочек Эдема,
Древо истины — детский грибок.
Только с первою свечкой L&Ma
Потускнеет фанерный чертог.
Сказка падает пеплом под ноги.
Здравствуй, явь, здравствуй, век-фарисей!
Дворик детства, больной и убогий,
Скрипом ржавой качели твоей
Ты окликни меня ненароком,
В миг, когда я того и не жду.
Дай мне снова потухнувшим оком
К голубому приникнуть стеклу.
Дай игрушку, как яблоко, в руку,
Что я выбросил, в Мир уходя.
И возможность сквозь смертную муку,
В час последний мне стать как дитя.
***
Вот и дом, что ночами мне снится,
Где истёрты до дыр половицы,
Где когда-то мы жили давно,
Словно тени цветные в кино.
А в углах — тишина гробовая,
Будто нету ни ада, ни рая,
Только снег, только туч решето
И отцовское в клетку пальто.
И сквозь затхлый дымок нафталина
Вдруг почудится свет мандарина.
И в кармане найдешь кожуру,
Новый Год и его мишуру.
И любовь, и с медведем картину,
Шоколадную вечность, что сыну
Или дочери их волшебство
Отдаешь, как волхвы в Рождество!
***
Я никого не осужу,
И сон, и память не нарушу,
Как листья жухлые, сгребу
В ладони прожитую душу:
Вот клён, вот липа, вот ольха —
Мой незатейливый гербарий.
Набросок беглый в два штриха:
Скамейки, урны — колумбарий.
Здесь жгут осеннюю труху.
Октябрь опять похож на Бога,
И подпирает тишину
Столба фонарного тренога.
На кухне тот же тёплый свет,
И за хлопчатой занавеской
Мне шепчет ангел свой секрет,
Склонясь над вечностью отвесной…
***
У каждого есть сад, оплаканный дождем.
Сад тёплый, как ладонь под влажною подушкой.
Хрустит капустный лист, но с каждым сентябрем
Там яблонь тишина прозрачней и воздушней.
У каждого есть сад и путь через вокзал,
Сквозь гул и наготу вечерней электрички,
Туда, где в декабре, чтоб ты не замерзал,
Горит забытый плод огнём последней спички.
У каждого есть сад: на полке, на окне,
Где лук спешит начать свое преображенье…
И зерна говорят с тобой наедине,
Пока в ночи твой сад меняет поколенье.
И ты уже не царь. Но кто-то близкий есть
В пыльце полынных трав, на солнечных припеках,
Кому, как в первый раз, приносит август весть,
Куда плывет горох индейцами в пирогах.
***
— Расскажи про ветер, расскажи про снег!..
И куда уходит этот человек,
Тихо повернувшись к городу спиной?
Он как штрих случайный в книжке записной.
— Это бродит старость у большой реки,
Хочет ледостава: воды глубоки,
Просит, чтоб, как чудо, повторился миг:
Серебристый окунь показал плавник.
Может быть, вернутся: дедушкин фонарь,
Ёлка, мама с папой, марки и букварь,
Слон, что из коробки выходил, трубя,
И в ладошке синий конь, как у тебя...
***
Я не знаю, когда это будет
И какая случится погода:
Может, май, может, осень остудит
На границе раздетого года.
И тебе ничего не оставлю,
Кроме первого снега в ладонях,
Он, как я, между явью и навью,
Только гость в сероблочных районах.
И растает, и станет купелью,
Но я снова смогу повториться
Вместе с новой рассветной метелью,
От которой нельзя схорониться!..
Это падают с неба не хлопья:
Души предков, стирая границы,
Там, где ангелы подняли копья,
Нежно трогают нас за ресницы.
«Память»
Я дом. Мои открыты настежь ставни,
На окнах капли синие дрожат,
Я в землю врос, в её песок и камни,
Чтоб костью брёвен превращаться в сад.
Во мне большом так много разных комнат.
Я сам играю в них, ещё дитя.
Там, на обоях, словно вечный догмат,
Рисунок мой, где вся моя семья.
И смерти нет — здесь отворяют двери,
И ждут гостей, и накрывают стол…
Мне говорят, но я словам не верю:
Никто из дома в полночь не ушёл!
И ты, малыш, черти в своем альбоме,
А лучше дерзко, прямо на стене,
Рисуй всех нас в своём огромном доме,
С самим собою, с жизнью наравне.
Настанет день, и мы на фреску эту
Шагнём легко и свидимся с тобой.
Кто дом обрёл — не уплывает в Лету,
И пахнут доски свежие смолой...
***
Всё здесь! Всё в жизни навсегда!
Лишь тени хрупкие склоняют к переменам.
О, рощи осени, в вас вечности руда
Кипит и плещет по горячим венам!
Мы здесь во всём. И в голосе дождя,
И в шуме листьев, влажном и покатом.
И день, и год, и сотню лет спустя
Наш след — в траве и на листке примятом.
Деревья помнят всех нас наизусть:
От малых лет до царственной кончины.
В их чистых кольцах письменная Русь
Улиткой свита к теплой сердцевине.
Бегите рощи от холма к холму,
От церкви к церкви, от полей к дорогам,
Чтоб светом золота пробить однажды тьму,
И нас, воскресших, вывести пред Богом!
***
Мой август время делит пополам,
И пахнет вечность корабельной рощей.
Чем лист желтей, ему упасть к ногам,
Как дар любви, и радостней, и проще.
И красных яблок царственный конец…
Так много цвета в празднике ухода.
Но тлен не тронет любящих сердец,
Не разлучит нас это время года.
Оно огнём нас вновь соединит.
Руда кипит в оврагах, как в плавильнях.
О, красоты спасительный магнит,
О, доброта, что времени всесильней.
И мы пройдем сквозь сотни чистых зим.
Где сказок святочных для нас не будет мало.
И каждый день и час неисчислим:
Закрой глаза и начинай сначала…
***
Не печалься, это всё пустое,
Не гори пред образом свечой.
Это мелочь, это просто Гойя
Жизнь отметил чёрной полосой.
Это просто страшные картинки,
Это только морось за окном,
Это ночь, где гибнет в поединке
Тьма, сражаясь с утренним лучом.
Тает боль, как колкий лёд в апреле,
Возвращая из далёких зим,
Всё, что мы когда-то не успели,
Всё, что нам начертано двоим...
***
Кто на Земле пирует в этот час
И через час кого уже не будет,
В глухом незнаньи каждого из нас
Таится весть, и эта весть о чуде.
Я верю, в белом сердце февраля,
Когда леса, как ангелы, одеты,
Живут мои ушедшие друзья
И вдоль аллей прозрачных их портреты
Висят наследьем лучших галерей.
И мой двойник спешит с портфелем школьным
Кормить печеньем тучных снегирей,
И мир ребёнку кажется прикольным:
За тонкий край приколотой к стене
Отцовской картой дальних путешествий.
Пока ты мал, то верится вдвойне,
Что щедрый мир не кончится телесный.
Тогда в пространстве возникает речь.
Её посмертье — письменное слово.
Полёты птиц, касанья рук и плеч
И сердца стук — всё сохранить готово.
Включи ночник, а Бог зажжет Луну,
Прочти свой стих на кольцах аммонита.
Слова не спят, но мы идем ко сну,
И дверь туда, как в таинство, открыта.
***
Стань торговцем и будь счастливым.
Сплавь берёзы, а лучше уголь
Или реку с плотвой и с илом
И луну, что идёт на убыль.
Или город, что стал так мелок,
Вместе с домом, где мало комнат:
Что ни дверь, то отметки мелом —
Рост и возраст твой детский помнят.
Езди в Лондон, а пуще в Ниццу.
Кушай устриц, не бойся смерти,
Вставь, как орден, себе в петлицу
Всё, что вынул из отчей тверди...
Или старься, бубня про совесть,
Тем, что создал, латая кровлю,
Эту землю кормить готовясь,
Бурой нефтью — своею кровью.
***
К струям ливня нельзя прислониться
И обнять этот город большой;
Но звенит в моем сердце синица,
Как предвестник зимы голубой,
Как свидетель грядущего чуда —
Птица цвета пожухлых лесов,
Будто вправду летишь ниоткуда
В перекрестья бетонных дворов.
Будь сиделкою кроткой на стуле,
Чтобы тёплые книги стеречь,
Чтоб с окраин ветра не задули
Ноябрем оголённую речь.
Привораживай снег и баюкай,
Сердце прячь под еловую тишь.
Перед сном поцелуешь мне руки
И пшеном мою боль утолишь.
И приснится, как чей-то ребёнок,
За грядущих (спаси и прости!),
Где орешник озябнувший тонок,
Принесёт тебе милость в горсти.
***
Душа уходит на восток
По главной улице под утро,
Когда смолкает водосток,
Все звезды выплакав, и будто
(Ещё себя не ощутив,
Как свет, свободной и далёкой)
Ребёнок смотрит на живых,
Здесь остающихся до срока.
Она целует близких в лоб
И поправляет одеяла:
О, этот утренний озноб
И страх всемирного начала!
Хрустит трамвайный позвонок,
На клумбах мокрый снег субботний,
Лети, последний мотылёк,
На детский зов из подворотни:
«Сережа, Лёша, Николай?!».
Они давно взошли на небо,
Ты тоже их не забывай,
А также Толика и Глеба.
И пусть всё будет как всегда:
Над миром летчики летают,
Врастают в землю города,
И осень дворники сгребают.
Поздняя осень в России
Я становлюсь похожим на тебя,
Как серый дождь, как павшая природа,
Как первый понедельник ноября,
Как хрупкий снег на паперти у входа.
Из глаз моих алмазы извлекли.
К чему они? Здесь снимки в чёрно-белом:
Вот чьё-то детство, полное любви,
Вот в долгий путь спеленатое тело.
И боль, и радость — всё один пейзаж,
И как по сердцу бритвой полоснули:
Ты спрячешь нас и больше не отдашь…
И в утешенье плачешь: «Люли-люли».
***
Обретает небо очертанья.
На земле свобода и весна:
Значит, после долгого молчанья
Клейким почкам речь возвращена.
Все кошмары кончатся любовью,
Оторопью вишен и берёз,
Вновь весна подходит к изголовью
Половодьем плачущим вразнос.
Те же дали, те же перелески,
Тот же воздух, смешанный с дождем:
Пушкин, Чехов, Гоголь, Достоевский,
Тютчев, ждущий первый майский гром.
Поплывут зелёные курганы,
О минувшем больше не жалей.
Наполняйте кружки и стаканы
Над печалью Родины моей!
«Майская соната»
Мы вместе с павшими, пока земля цветет.
Сады бескрайни и кипят, как море.
Из пены яблонь воскресает флот,
Вся армия, все жертвы, все герои...
И мягкий ладан наполняет грудь.
Земля, впитав его с гремящими дождями,
Все души павших силится вернуть,
Чтобы они могли гостить меж нами.
У каждой двери в предрассветный час
Звонки тяжёлые готовы разорваться:
«Мы здесь, мы тут! Вы не забыли нас?
Мы вместе с Вами можем улыбаться!..».
Смотри, как в зеркало: вот твой вернулся дед!
Он молод, как и ты, он твой ровесник!
И льётся мёдом тризны майский свет
На перекрестья удивленных лестниц.
«Моей стране»
Россия — это кладбища.
Ты слышишь голоса?
Где раньше были пастбища,
Теперь леса, леса.
Всё живо только издали.
Идёт Великий пост.
Большие села с избами
Уже давно — погост...
«Забытые храмы»
Это радуга, лес и дорога,
Это вечности прерванный сон,
Это радость, и грусть, и тревога —
Колоколен полуденный звон!
Только, может, всё кажется это:
Нет там службы и нет звонаря?
Это к нам возвращается лето,
Это листьев и ветра игра.
Корабли средь зеленого моря,
Вы всё выше уходите в рай,
Ваши мачты, со временем споря,
Руки подняли, машут: «Прощай!».
«Родине Снегурочки»
В Сибири снег шелков нежней,
И воздух легче и светлей,
Но только там, где Кострома,
Живёт косматая зима.
Она в тяжёлых лапах снег
Несёт на склоны быстрых рек
И, как у рыси, не слышны
Её пушистые шаги.
Она приходит в каждый дом,
Чтоб ветром петь под потолком
И сыпать щедрое пшено
В кормушки птицам за окно.
Пускать колечком сдобный дым,
Играть в подполье с домовым
И в небе яркую звезду
Зажечь, как свечку к Рождеству.
В Сибири снег шелков нежней,
И воздух легче и светлей,
Но только там, где Кострома,
Кочует Русская Зима.
***
Поклонись Петербургу и ясной Москве —
Городам, где я был, но не знал их и не жил,
Где бегут переулки, как нить по канве,
Где проспекты колышут балтийские мрежи.
Не делю своё сердце на север и юг,
Ни граниту, ни глине не дам предпочтений.
Это — детская радость и детский испуг,
Словно к брату с сестрой старшим сесть на колени.
Может, счастье моё, что живу в стороне.
Карты улиц живых начертив на ладони,
Изучаю пути от Неглинной к Неве,
Где везде в облаках аполлоновы кони.
В этой волжской шкатулке, резной Костроме,
Меж Венерой и Марсом мой глобус посажен,
Но в осеннем дыму часто кажутся мне
Каждый мост — Москворецким, музей – Эрмитажем.
Поклонись, ну а если не ведаешь — как,
Две блаженные женщины тихо подскажут...
По брусчатке бродил удивлённый простак
И с пыльцою вдыхал миллионную сажу.
«Провинция»
Здесь ночью спать умеют города
И старики живут, не умирая.
К чему им смерть безносая, когда
Здесь сад шумит, как отголосок рая?
А если вдруг кого-то нет давно —
Для них зажгутся красные рябины
Над домом с вечной надписью «Кино»
И у музея, где молчат картины.
И там, где парк построился в кольцо,
Листва обнимет крыльями за плечи.
И отразится в облаке лицо
Того, с кем был и с кем так жаждал встречи.
Благословляю эти города,
Где можно жить, как дух, не умирая.
Где есть сады. И даже провода
Не в даль бегут, а тянутся до рая.